«В музее хранится письмо, датированное 30 апреля 1986 года и полученное от Владимира Петровича Мануйлова (ныне покойного), проживавшего на тот момент в селе Мошны Черкасской области, – рассказывает Людмила. – Именно из этих мест был родом художник Григорий Игнатьевич Лапченко. Мануйлов, серьезно интересуясь историей, являлся членом совета краеведческого музея города Черкассы.
Основываясь на материалах Ленинградского Центрального Государственного архива, он составил краткую биографию Г.И. Лапченко, где высказал предположение о том, что художник после 1869 года переехал в Динабург к своему сыну Сергею – учителю Динабургской гимназии. Вероятно, что в Динабурге он впоследствии и скончался, а значит могила Лапченко находится здесь.
Известно также, что художник был православного вероисповедания. Однако при обследовании православного кладбища нам, к сожалению, не удалось обнаружить его могилы. Со старыми захоронениями в Даугавпилсе дела обстоят неважно, о чем уже не раз уведомлялось на страницах газет. Многие могилы были уничтожены, и на их месте с течением времени возникали новые захоронения».
В итальянской дали
От предначертанной судьбы не уйдешь. Родись ты хоть в семье украинского казака, но если объявится талант к рисованию, пройдешь испытания, а художником станешь, как стал им казачий сын Гриша Лапченко. Удивившись творческим способностям крепостного хлопца, граф Н.С. Воронцов самолично содействовал тому, чтобы тот получил систематическое художественное образование. В результате Григорий Лапченко поступает в Академию художеств (1822) на курс А.И. Иванова – живописца-классициста.
14 декабря 1825 года в окно Академии влетела картечь. На Сенатской площади стреляли в восставших. Острой болью отозвались эти трагические события в сердцах молодых художников – идеалы античности не имели ничего общего с несовершенством окружающей действительности.
Но жизнь продолжалась, и Лапченко по окончании класса исторической живописи получает золотую медаль. Вскоре в жизни молодого человека происходит еще одно чудо – граф Воронцов, довольный успехами своего протеже, посылает его совершенствоваться в Италию, оплачивая долгосрочную поездку.
В 1830 году А.А. Иванов (сын живописца А.И. Иванова) и Г.И. Лапченко, два русских художника, два друга в прекрасном расположении духа ехали вдохновляться Италией. Академия художеств, возможно, слишком властно формировавшая их вкусы, осталась позади, и теперь для обоих в итальянской дали замаячила свобода, которая связывалась для молодых людей со многим.
В Риме в то время проживала многонациональная колония художников. Обедали в кабачках-остериях, посещали художественные музеи, спорили о собственных картинах, с профессиональным азартом выискивали красивых, правильно сложенных натурщиков и натурщиц. Отношение к красоте у молодых русских художников было особое. Красота не забава, а утверждение достоинства человека. На красоту, как на свободу, имеет право любой – и бедный, и богатый.
Суженая
Иванов и Лапченко остановились восточнее итальянской столицы, там, где простирается не раз воспетая писателями холмистая область Альбано. Эта местность всегда считалась уникальной. Чистейший воздух и кратерные озера Альба и Неми придают тамошнему пейзажу особое очарование. Художники сняли квартиру в доме винодела Кальдони, дочь которого – Виттория – славилась своей редкой красотой.
Наступил момент, когда они увидели ее, «девушку из Альбано». Дева стояла, словно ожившая мечта, как сладкий сон, что снится юношам ночами. Огромные карие глаза смотрели на застывшего в изумлении художника, но через мгновение прекрасная незнакомка скрылась, будто растаяла в вечернем воздухе. «Вероятно, это и есть дочь Кальдони», – решили, придя в себя, живописцы и не ошиблись. Случай сам шел в руки. Оставалось уговорить родителей красавицы на то, чтобы она позировала. С первого раза эта затея успехом не увенчалась. Старики не соглашались. Наконец выдвинули требование – художники не должны восхищаться красотой дочери, похвалы портят характер девушки.
А Виттория с молодыми и неизвестными еще художниками чувствовала себя легко и свободно. Они же первоначально воспринимали натурщицу так, как учили в Академии – видя в ней то Сусанну, то жену Пентефрия, то Богородицу…
Но прошло время, и оба вдруг поняли, что влюбились. Хотя, похоже, что у Григория Лапченко чувство было намного сильнее.
Сохранилось письмо Иванова к Лапченко, отосланное из Рима. «Что касается до моего приезда в Альбано, – пишет он, – то это можно решить так: если Виттория может сидеть аккуратно, постоянно четыре часа в день (и, кстати сказать, по секрету) с чувствецом, то есть, чтобы иногда, не стыдясь меня, давала бы волю своим глазкам и губкам, то я приеду сделать этюд для «Богородицы всех скорбящих» и между тем, может быть, окончу и оставшийся прескверный мой подмалевок.
Если же нельзя на сих условиях мне приехать, то, конечно, ты не откажешься привезти мои вещи, там оставленные.
Если я оскорбляю тебя, говоря столь свободно о Виттории, то объяви, скажи мне, я готов всевозможно тебя слушать; прости мне, ибо я до сих пор не знаю, наверное. Если б ты мне решительно объявил, что она твоя суженая, то тогда бы я столь же глубокое уважение к ней имел, как и к тебе».
И Лапченко, не замедлив, подтвердил другу, что Виттория действительно его суженая. В это время итальянское солнце, любимая Виттория, отвоеванное творчеством право на свободу сливаются для него в одно целое, в его счастливый мир.
Девушка из Альбано
Лапченко берется за картину «Сусанна и старцы», и, конечно, образ Сусанны пишется им с Виттории. Вечная тема – художник воплощает в своих творениях любимую, отправляя ее в бессмертие. Но полноценное счастье не продлилось долго, талантливый мастер все больше слепнет.
«Не следуй примеру Лапченко, – советует сестра Александра Иванова в письме из Петербурга, – итальянки вскружили ему голову своими прелестями. Бог наказал его, лишив зрения». Каждый имеет право на собственное мнение. Но как быть с тем, что Виттория Лапченко не покидает своего слепца, а едет с ним на Украину, где граф Воронцов делает Лапченко управляющим одного из своих имений, безоговорочно доверяя ему, даже почти слепому.
И художник не теряет работоспособности, изобретает способ, как в своем состоянии вести бухгалтерский учет. Идут годы, но он не видит первых морщинок на прекрасном лице любимой. А голос Виттории не стареет. Что было потом, остались ли они вместе до конца или их дороги разошлись, история умалчивает. Известно только, что в первой четверти XIX века Витторию рисовали и лепили величайшие художники и скульпторы мира. Портрет девушки даже отослали стареющему Гете.
Молодой осталась Виттория и на портрете, написанном Ивановым в 1834 году. Ничего слащавого, сентиментального в лице. Неравнодушный к красавице Иванов писал этот портрет, по его собственным словам, «нехладнокровно», робея перед этой совершенной красотой.
Однако, по свидетельствам современников, Виттория не всегда соглашалась позировать, особенно обнаженной. Карл Брюллов, которому в полуобнаженном виде позировали и знатные дамы, рисовал Витторию лишь однажды. Все женские образы на его полотне «Последний день Помпеи» прекрасны, и среди них совсем юная девушка в голубом покрывале, написанная с Виттории.
Красотой «девушки из Альбано» вдохновлялся Н.В. Гоголь (Аннунциата в повести «Рим»). В статье, посвященной картине К. Брюллова, он писал: «Ее глаза светлы, как звезды, ее дышащая негою и силою грудь обещает роскошь блаженства. И эта прекрасная, этот венец творения, идеал земли должна погибнуть в общей гибели наряду с последним презренным творением, которое недостойно было и ползать у ног ее. Слезы, испуг, рыдания – все в ней прекрасно…»
Картина «Сусанна, застигнутая старцами» по праву считается вершиной творчества Григория Игнатьевича Лапченко. После ее демонстрации к художнику пришла слава, он получил официальное признание – звание академика.
В «Сусанне» воплотилась красота совершенного женского тела, красота как обещание счастья. Кто-то сказал, что идеальная красота, самая восхитительная наружность ничего не стоит, если ими никто не восхищается. Красотой «девушки из Альбано» восхищаются многие поколения.