Являясь членом правления Даугавпилсского клуба политически репрессированных, он собирал воспоминания тех, кто прошел жернова сталинских лагерей и сумел выжить в условиях, когда проще было умереть.
В конце 1960-х годов, работая мастером в Управлении отделочных работ, Морозов познакомился с Маркияном Григорьевичем Ермолаевым, тот считался хорошим отделочником. Бывало, они перекидывались друг с другом какими-то обычными фразами, касающимися работы или, к примеру, состояния погоды, но дальше отношения не заходили. Пожалуй, объединяло этих двоих только одно – оба болтунами не считались. Во второй раз им выпало встретиться уже в 1990-м. И вот тут-то темы для мужских бесед нашлись – лагерные темы, о которых в 60-х говорить, несмотря на «хрущевскую оттепель», было не принято – мало ли что... Фома Филатович не просто выслушал нового члена клуба, он записал его чистосердечный рассказ-исповедь. Благодаря тому, что эта запись сохранилась, у нас тоже есть возможность перелистать страницы судьбы человеческой. И сколько их, подобных судеб, безжалостно перемололо то непростое время...
НАИВНЫЙ СЕЛЬСКИЙ ПАРЕНЕК
Маркиян Ермолаев родился в 1921-м в деревеньке Колобухино Бикерниекской волости Даугавпилсского уезда. Мать свою не знал – несчастная умерла во время родов. А отца арестовали еще в 1919-м по какому-то политическому делу. Собственно, в доме и по крестьянскому хозяйству больше заправлял дед Маркияна – Алексей Пахомович. И внука, по сути, вырастил тоже он. В 1924 году отец Маркияна Григорий, женатый к этому времени на другой женщине, бежал в СССР. До 1929 года от родителя, служившего в ГПУ, приходили письма. Эти конверты с исписанным размашистым почерком листком бумаги внутри очень ждали, распечатывали аккуратно. А потом он по неизвестной причине замолчал. Когда Маркияну исполнилось лет 18, парень решил, что настал момент, когда можно попытаться отыскать отца или хотя бы напасть на его след.
Первая попытка перейти границу в районе Индры не удалась. Вторая, предпринятая в районе Зилупе, оказалась более удачной, как казалось вначале. Со стороны Латвии граница сильно не охранялась. К тому же Маркияну помог пожилой крестьянин. Старик был под хмельком и, узнав, что парень ищет отца, благодушно указал крюкой, в каком месте ему лучше перебраться через кордон. Ценный совет был тут же вознагражден в денежном эквиваленте. Маркиян почти гуляючи перешел латвийскую границу, но, пройдя после этого совсем немного, наткнулся на проволочное заграждение, которое осторожно и бесшумно преодолел. Однако перед ним, словно из-под земли, выросло еще одно. На этот раз бесшумно пройти не получилось – зазвенели консервные банки и еще какие-то металлические предметы, предусмотрительно подвешенные к проволоке. Характерные звуки донеслись до советских пограничников с собаками, взявшими след. Началась погоня. Тем не менее Маркияну удалось скрыться, и он продолжил свой путь вглубь СССР. Через километра три наткнулся на воинскую часть: за забором из колючей проволоки рядами стояли машины, по территории расхаживали военные. Наивный сельский паренек не придумал ничего лучшего, как подойти к одному из них и чистосердечно поведать о поисках отца, а также о том, что по этой причине он только что перешел границу с латвийской стороны. Их окружили офицеры и рядовые, желающие понять, в чем дело. Маркиян добродушно угощал всех папиросами «Sports», а они его ответно – «Звездочкой». Но прискакавший на лошади пограничный верховой положил конец неположенному дружелюбию, – Маркияна арестовали.
КАК ВЫБИВАЛИ ПРИЗНАНИЕ
Для начала отвели на погранзаставу, а оттуда под конвоем отправили в Себеж, где в течение недели его допрашивали чекисты. Допросы, сопровождавшиеся жестокими побоями, имели цель выбить показания о том, что причиной перехода границы является шпионаж. Маркиян стоял на своем.
Из Себежа парня отправили в Минск, в тюрьму для политических. Посидел и в изоляторе, и в общей камере, куда периодически к нему подсаживали уголовников и провокаторов. Ежедневно на протяжении нескольких месяцев в 23:00 вызывали к следователям, которые «мантулили» до 2–3 часов ночи. В ход пускалось все – уговоры, обещания, угрозы, побои, пытки голодом... Или вот еще: «Посадят на табурет с одной ножкой, включат нестерпимо яркий свет – сиди и смотри прямо на него, пока не упадешь. А упал – начинают избивать до потери сознания. Чуть отлежишься, допрос вместе с мучениями продолжается». Маркиян не сдавался, из последних сил продолжая утверждать, что перешел границу исключительно в поисках родного отца. Как-то следователь – тот, что казался помягче, – сказал: «Слушай, убьют же тебя. Ты – малолетка, скажи то-то и то-то, дадут года три, не больше». Маркияну, которого дед учил быть честным, солгать было трудно... даже на самого себя, даже ради сохранения собственной жизни. Наконец он, видя безвыходность ситуации, решился. Следователь быстро сочинил версию, «легенду», как именно надо отвечать на допросе. По ней выходило, что Маркиян «прислан из Латвии с заданием от полицейского участка № 6 города Риги». Задание заключалось в том, чтобы сосчитать самолеты и танки в советской воинской части, располагавшейся в трех километрах от границы. Маркиян как-то гостил в Риге у сестры, которая была знакома с полицейским из шестого участка, вот его запомнившаяся фамилия и послужила доводом в пользу того, что парень говорит правду. После «признания» следствие закончилось в три дня. А суд, последовавший через месяц, длился вообще минут пятнадцать. Судил Ермолаева военный трибунал Белорусского особого военного округа. «Чины с ромбами» приписали нарушителю границы «белорусскую 68-ю», что соответствовало 57-й статье УК РСФСР. Приговор был вынесен в Минске 22 октября 1939 года.
«КОЛЫМА, КОЛЫМА – ЧУДНАЯ ПЛАНЕТА...»
До января продержали в минской тюрьме, после чего «в мороз кинули на Урал в летней одежонке». Привезли на станцию Сочва (недалеко от Тайшета), где 26 дней длился карантин, а дальше Маркиян «пошел по командировкам». Говоря его же словами, «выдали телогрейку, солдатские сапоги, и началась история...» На Урале отбыл 9 лет, большинство из которых работал на лесоповале и лесосплаве. Работа изнурительная, до изнеможения. Нормы очень высокие. Кругом «овчарки злые, конвой зверский, бездушный. Чуть что не понравилось конвоиру, тут же приказывает раздеться догола и сесть на пень "под комариков". Шевелиться нельзя – изобьет до полусмерти, а то и совсем убьет. Когда конвоир приказывает слезть с пенька и одеться, так иной бедняга, искусанный хищными кровососами так, что места живого не осталось, уже и не реагирует на окрик. Тогда его ударом палки приводят в себя».
С Урала «откомандировали» в «Озерлаг Б-2615». Здесь в Братске силами заключенных проводились подготовительные работы для строительства ГЭС, после окончания которых зэков отправили в бухту Ванино, где погрузили в трюмы парохода – и... в Магадан, столицу Колымы «черной» или «чудной планеты». «Колыма, Колыма – чудная планета, двенадцать месяцев зима, остальное – лето». В Магадане 16 зон! Там и «суки», там и «воры», и «урки», и «красная шапочка», и «черная кошка». Пожалуй, на Колыме было строже всего. «Что там говорить о зэках, если конвоир или надзиратель свою бабу (жену – прим.) не подпускал к себе на сто метров. Бывало, принесет баба своему мужику-конвоиру обед, а тот кричит издали: "Не подходи! Положи вон там и мотай побыстрее прочь!" Вот жена оставит обед и уходит, а он подождет, пока та скроется из вида и только тогда подходит, чтобы обед забрать». Что касается заключенных, то кормили их на Колыме так: «Суп из мороженого турнепса, каша из какой-то мелочи, не разберешь и не поймешь из чего, какая-то жидкая, пайка хлеба. А еще была "комса" – маленькая рыбешка, соленая, из бочек. Бочка "комсы" всегда стояла открытой. Поешь ее с голодухи, и потом палит невыносимо в желудке, губы сохнут и трескаются: пить, пить и пить хочется. А там, глядишь, и дизентерия может открыться от "комсы" и воды...» – вспоминал Маркиян Григорьевич.
В Магадане его продержали месяца четыре, затем отправили «на трассу», где за 4 года Ермолаев прошел восемь лагерей. Трудился на трех угольных шахтах – «Арек», «Арес» Д-2, «Аркагала». Все они примерно в 750 километрах от Магадана. Пришлось побывать и в лагере «Сопка», где нечем дышать, разряжен воздух и не хватает кислорода. Воды там выдавали три литра на месяц – хочешь пей, хочешь – умывайся. Выручал снег.
ЦИНИЗМ ФОРМУЛИРОВОК
С «трассы» перекинули в Магадан на строительство Горного института. Здесь Маркияна в 1954-м и застало освобождение. Невероятно, но он провел в местах заключения в районах Крайнего Севера, на территории Магаданской области почти 15 лет. И каждый день – на выживание. При освобождении паспорт не выдали, вместо него – «волчий билет» с правом на вечное поселение на Колыме. Это уже потом, после XX съезда «вечное поселение» отменят. Военная Коллегия Верховного Суда пересмотрела дело Ермолаева в 1967-м. Больной, с израненной душой и телом, он получил документ о реабилитации.
Через год пришла справка из Магадана, в которой значилось: «Время нахождения в местах заключения засчитывается в трудовой стаж и в стаж работы по специальности только с предъявления документа о реабилитации. На основании разъяснения Государственного комитета Совета Министров СССР по вопросам труда и заработной платы... время нахождения в местах заключения по выбору реабилитированного может быть приравнено либо к работе, которая предшествовала аресту, либо к работе, которая следовала за освобождением из мест заключения».
Цинизм формулировок невероятный. Денег за такой принудительный стаж Ермолаев не получил. Своего отца так и не увидел. «Весьма возможно, что мое стремление найти отца, мой переход через границу оказались роковыми для него. А возможно, его ликвидировали раньше за переписку с родными из Латвии», – предполагал он по возвращении в Латвию.
Маркиян Григорьевич Ермолаев умер 1 ноября 1994 года. Светлая ему память.