Воспоминания о Рождестве в довоенном Даугавпилсе3
Я очень люблю его рассказы. Помню, каким праздником для меня, маленькой, были наши с ним вечерние посиделки накануне Нового года. Нарядив елку яркими блестками-шишками-шарами, мы усаживались в большое кресло возле натопленной печки: за окном тихо падал снег, небо было усыпано звездами. И в наш дом приходила сказка...
- Пап, расскажи, как ты был маленьким! - просила я, забравшись к нему на колени.
Его не приходилось долго упрашивать. Великолепный рассказчик, отец хорошо поставленным голосом и с интонацией сказочника начинал какую-нибудь непридуманную историю. И для меня никто - ни Шарль Перро, ни Андерсен, ни Гауф - не мог с ним сравниться...
Улица сладких грез
- Когда я был маленьким, мы жили бедно, - обычно начинал он. - Мама смотрела за нами пятерыми, а папа сплавлял лес по Даугаве. Зимой река замерзала, и отец несколько месяцев сидел без работы. Он пробовал сапожничать, но у нас на Гриве - рабочей окраине Даугавпилса - люди редко ремонтировали обувь. Клиентов было меньше, чем мастеров. Мама изощрялась, чтобы накормить семью, но мы все равно ходили полуголодными. Вкус моего детства - суп из крапивы и картошка с луком и постным маслом...
...Это не укладывалось в моей голове. Как же так, мой любимый папа - умный, успешный, элегантный - и вдруг голодал! От такой несправедливости у меня всякий раз на глаза наворачивались слезы.
- Во времена Первой республики почти все вокруг жили так, - продолжал папа, - ведь больше половины Даугавпилса тогда составляли безработные. Богатые люди ходили по другим улицам, жили в центре и отоваривались в дорогих магазинах - наши дорожки редко пересекались. Больше всего мы с братом и сестричками ощущали свою убогость накануне Рождества. Весь город вспыхивал яркими огнями, витрины магазинов украшались еловыми ветками, картинками библейских сюжетов и праздничной иллюминацией. Дети из состоятельных семей катались на каруселях, ели мороженое, конфеты.
Помню, в сочельник мы с отцом и братом идем из бани домой, с одной стороны доносится веселая музыка, с другой слышен колокольный звон. В воздухе пахнет яблоками, хвоей. Наш путь лежит мимо роскошных лавок. Вот кондитерская Франциса с трехэтажными тортами и дивными пирожными с кремовыми ангелочками на витрине. Мы прилипаем к стеклу.
- Павлик, ты сколько эклеров съел бы за раз? - спрашивал меня брат Янка.
- Ну, пять-десять запросто, - отвечал я.
- А я бы еще оставил место на корзинки и булочки с корицей, - шумно сглотнув слюну, предположил Янка.
Точно так же, мысленно, мы поедали шоколадные лакомства с витрины магазина Монгарда и сочную колбасу с нежным розовым окороком из лавки Туманова. А вот экзотические фрукты от Пителиса почему-то не производили на нас впечатления. Колбасные обрезки мама изредка по дешевке покупала и мы хотя бы знали их вкус. А вот что это за шишка с кустиком, что это за волосатые яблоки, мы понятия не имели. Между тем покупатели в магазинах были - такие же роскошные, как и витрины. Тут отец, забежав далеко вперед, начинал оглядываться, возвращался и окриками гнал нас домой.
…Обычно в этом месте повествования я начинала плакать. Только с годами это чувство сострадания улеглось. Но равнодушно слушать его истории я никогда не могла.
- Мы были явно чужими на этом празднике жизни, - чуть помолчав, продолжал папа. - Боль отпускала только в костеле, куда мама приводила нас на молебен. Там, перед Пресвятой Девой Марией все были равны. Мы, забыв обо всем на свете, разглядывали роскошное рождественское убранство и слушали проповедь ксендза Плониса. Этот ксендз был человеком добрейшей души. В канун Рождества он всегда навещал своих прихожан. Мама его очень ждала: расспросив о ее здоровье и наших школьных успехах, Плонис прощался и шел к соседям, а мама в кухне под скатертью находила пятилатовую монету. В домах побогаче, наоборот, деньги давали ему. Мудрый ксендз просто перераспределял средства. Я не помню, чтобы мама роптала на трудности. Она, очень набожная полька, на удивление смиренно принимала тяготы жизни, была сильна духом и работала не покладая рук. И нас воспитала в духе почтения к христовым заповедям. Часто говорила: «Кто вчэсне встае, тэму Боже дае». Кто рано встает, тому Бог дает...
Сделка с ветчиной
- А на Рождество к вам приходил Дед Мороз? - спрашивала я папу, опуская непонятные подробности про Бога и его заповеди.
- Первые три года я ходил в польскую школу - их в Даугавпилсе было несколько, но вскоре после переворота Улманиса осталась одна, на другом конце города, - издалека начинал папа. - Тогда нас с братом отправили в ближайшую Гривскую латышскую основную школу, в которой когда-то учился Ян Райнис. Несмотря на то, что мы знали латышский, этот переход с одного языка на другой стоил нам целого учебного года: меня взяли только в третий класс новой школы. Училась там в основном голытьба - дети рабочих, батраков и безработных. В нашем классе занимались только трое учеников из приличных семей - сын православного священника, сын секретарши управы и Кавалиерис - сын шофера префектуры. Я сидел на первой парте вместе с Кавалиерисом, а он все время норовил скосить глаз, чтобы списать у меня математику. Учительница покрикивала на него, но доставалось и мне: Māliņ, nerādi viņam burtnīcu! На перемене толстяк Кавалиерис за обе щеки уплетал громадные бутерброды с ветчиной и копченой колбасой, а я неподалеку жевал свой хлебушек с постным маслом. Сообразив, что ем я из рук вон паршивенько, одноклассник предложил сделку:
- Этот бутерброд будет твоим, если дашь незаметно списать математику.
С тех пор я начал вполне сносно питаться.
Английская труба
- А вскоре нашу школу посетил министр просвещения Тентелис. Судя по всему, он был впечатлен визитом: по школе, как тени, ходили худые, бледные, плохо одетые дети. Спустя некоторое время у нас в школе ввели бесплатные обеды - с первым, вторым, да еще и с компотом на десерт. О, это была уже совсем другая жизнь!
А потом министр сделал школе неожиданно щедрый подарок: прислал нам закупленные в Англии инструменты для духового оркестра. Они были сказочно красивые - новенькие, блестящие - так и казалось, что из чистого золота! Учитель пения Шалхс из всей школы отобрал двадцать музыкантов. Я попал в эту счастливую команду, и мне сразу вручили трубу. Я не мог на нее налюбоваться. Позже наш духовой оркестр мазпулков играл на городских торжествах, проходивших в Vienоbas nams, на рождественских вечерах и даже на Масленице у «Русских соколов». Было в довоенной Латвии такое молодежно-спортивное движение...
...Я думаю, эта английская труба в итоге определила папино будущее. Уже в советское время отец окончил музыкальную школу, затем консерваторию, стал известным в Латвии хоровым дирижером, заслуженным учителем Республики. Кстати, по сей день отец говорит, что останься Латвия буржуазной, он, скорее всего, так и не вылез бы из батраков. До войны эта схема была равносильна закону: родился в бедной семье - значит, быть тебе бедняком. Редко кому удавалось выскочить из этого круга. Почти как сейчас...
Дед Мороз с нижним бельем
- Папа, но ты же обещал про Деда Мороза! - вдруг спохватившись, я снова начинала теребить папин рукав.
- Перед началом каникул вся школьная ребятня с нетерпением ожидала подарков. Так уж получалось, что дома нас, бедняков, и Дед Мороз навещал какой-то хилый. Во-первых, он всегда приходил, когда нас не было. А во-вторых, оставлял маленький пакетик, в котором мы обычно находили яблоко, грецкий орешек и несколько печеньиц-пипаркукас.
В школе же был совсем другой Дед Мороз. Огромного роста, с посохом и кудрявой белой бородой - самый настоящий! Мы начинали трепетать: что же он вытянет из своего большого мешка, когда очередь дойдет до каждого из нас. Но хитрый дед ничего из мешка не вытаскивал. Рядом с ним стояла наша классная дама, «англичанка» Зиньгите. Откуда-то вдруг выплыл большой стол, на котором красовались разные подарки. Больше всего на свете я хотел получить кораблик - белоснежный круизный лайнер с красной полосой посредине и высокими трубами. Нет, думал я, по правде говоря, самолет был бы даже лучше: ни у кого не было бы такого военного самолета с встроенным трапом. А может, Дед Мороз подарит мне машинку - красный лакированный лимузин с открывающимися дверцами? Сердце бешено колотилось, и я замер в ожидании своей фамилии...
Как сейчас помню, чуть не умер, когда Зиньгите с Дедом Морозом вручили мне... комплект нижнего белья. В прошлом году были ботинки, сейчас какие-то тряпки: у этого Деда Мороза нет никакой фантазии, сплошное издевательство! Но самая чудовищная несправедливость заключалась в том, что кораблик ушел Кавалиерису, машинка - сыну священника, а самолет - сыну секретарши управы префекта. Лишь много позже я осознал, каким подспорьем для нашей семьи были те ненавистные мне подарки.
...В этом году перед папиным Рождеством мы снова уселись с ним в большое кресло. За окном тихо падал снег, небо было усыпано звездами, и папа неспешно вспоминал свою жизнь. А я снова, как много лет назад, почувствовала себя маленькой девочкой, ожидающей папиных сказок...