Воспоминаний о нерадостном детстве в бедной крестьянской семье у Евдокии Васильевны не так много. Она родилась в 1922 году в деревне Козлово Тверской губернии. Будущий отец Евдокии Василий, совсем еще юным парнишкой батрачил в Петрограде на одного из родственников, у того бойко шла рыбная торговля. Повзрослев и подзаработав немного денег, Василий женился на Пелагее – девушке из обеспеченной семьи. Молодые обзавелись хозяйством, пошли один за другим детки, которых, включая старшую, Евдокию, народилось трое, да только все девчонки. Три сестры…
Дела шли на поправку, но в конце 1920-х объявили, что «железный конь идет на смену крестьянской лошадке». Коллективизация отняла у семьи двух коров, Субботку и Машку, доить которых Дусю учила бабушка. Отец решил, что с деревенской жизнью пора завязывать, и забрал всех к себе в Ленинград, где Евдокия пошла в школу. Около трех лет все пятеро жили в 18-метровой комнатке, дети спали на полу. Потом удалось выменять эту убогую «пристань» на большую комнату, но тоже в коммуналке. Появилась возможность поставить диван, на ночь к нему приставляли стулья…
Суп как святыня
Перед войной Евдокия окончила десятилетку. Пыталась поступить в медицинский институт, да не прошла по конкурсу. Чтобы не сидеть без дела, пошла в Политехнический, на факультет деревообработки. Неожиданно ввели оплату за обучение – 140 рублей в год. Отец, содержавший семью, плативший за школьное образование средней дочери, Анны, не мог осилить еще и это. Евдокия оставила учебу. Ее дядя Михаил Туманов в это время учился в Военно-медицинской академии им. Кирова, он-то и посодействовал, чтобы Евдокию взяли в это учреждение на должность кассира.
С началом войны на Ленинград обрушилось страшное: бомбежки, пожар на Бадаевских продовольственных складах, голод и холод, ненавистные захватчики под Ленинградом… Михаил и отец Евдокии надели фронтовые шинели. Военная академия, находившаяся напротив Финляндского вокзала, с началом войны эвакуировалась в Самарканд. Из оставшейся молодежи создавались группы, задачей которых было нести дежурство на чердаках зданий, сбрасывать с крыш немецкие фугаски. Каждая кафедра академии имела свои клиники, на базе которых спешно устраивались госпитали.
Мама Евдокии от истощения заболела цингой, выпали все зубы. В комнате вызывающе белела большая кафельная печь, но протопить ее было нечем. Выручала буржуйка, длинную трубу которой всовывали в печку для обогрева. Водопровод не работал, и за водой люди тянулись на Неву. Соседи по коммунальной квартире, фамилии которых Евдокия Васильевна до сих пор помнит – Ивановы, Кругловы… один за другим уходили из жизни. Многие ленинградцы умирали тогда от грязной воды, не у каждого была возможность ее прокипятить. Евдокия, работавшая в госпитале, вела учет по выписке. В походный котелок повар иногда наливал ей суп, и она несла его бережно, как святыню, чтобы покормить родных. Семью во многом спасло то, что отец, работая в сфере продовольствия, сделал небольшие запасы кофе, крупы.
Мать пекла из кофейного жмыха лепешки. И 125 граммов хлеба на каждого в сутки... Но хлеб этот надо было еще добыть. Страшные давки в очередях, к хлебу прорывался тот, кто сильнее. Разрешили разбирать на дрова деревянные дома. Евдокия с Анной возили отодранные с гвоздями доски на саночках. Как-то на первый этаж их дома, где в мирное время была прачечная, дали воду. Никто не ожидал этого. Бывшая прачечная служила временным кладбищем, куда из квартир в жуткие морозы стаскивали трупы. Тот поход за водой Евдокия запомнила навсегда. Вмерзшие в лед покойники. Ей пришлось наступать на них, чтобы добраться до крана. Одна из соседок по дому связалась с бандитами и торговала на рынке холодцом. «Из чего он готовится?» – не раз задавалась вопросом Евдокия. По голодному городу ползли слухи о людоедстве.
Баня на Одере
Евдокию направили на Ладогу, в прифронтовой армейский госпиталь. «Землянка наша в три наката…» – вспоминает она словами песни о своем тогдашнем житье-бытье. Совсем рядом шли бои. Раненых отпаивали хвоей. Окошко в землянке заделано пленкой, при бомбежках она рвалась на куски, на постельные нары в оконный проем сыпалась земля. А если на Ладоге был шторм, постели стояли в воде. Вещи хранили повыше, на полках. Туда же, на полки, забирались умные крысы пересидеть наводнение. Потом, почуяв, что опасность миновала, спрыгивали и уходили в свои норы.
После прорыва блокады Евдокия вернулась к маме, в Ленинград. А через две недели ее направили на пристань «Лисий нос», откуда под обстрелом девушка добралась на катере в Ораниенбаум, где в сосновом бору был организован госпиталь на 400 коек, хотя фактически принимали около 1200 раненых. Ночью за ними прилетали самолеты, чтобы переправить на Большую землю. Перед этим следовало напоить служивых сгущенным молоком, разведенным в воде. Но раненых было так много, что успеть напоить всех до самолета не всегда получалось.
Когда через полгода этот ужас закончился, Евдокия навестила в Ленинграде родных и вернулась обратно. Ее перевели во 2-ю ударную армию. Попала в госпиталь под Кингисеппом. Фронт наступательно двигался вперед. Под Псковом, в Гдове, у госпиталя появились студебекеры. На этих машинах на пароме перебрались в Эстонию. Самое большое удивление после пережитого у Евдокии вызвали тамошние вспаханные поля, на которых всходили озимые, и эстонские мужчины в шляпах. В разрушенном немцами Тарту госпиталь разместился в женской гимназии. Из-за отсутствия электричества обязали в темное время суток светить хирургам фонариками во время операций. Однажды в операционную внесли рослого мужчину по фамилии Глушков с осколочным ранением живота. Хирург сделал разрез, хлынула кровь, фонарь у девушки, не прошедшей когда-то по конкурсу в мединститут, выпал из рук, и сама она тоже упала в обморок. Быстро поднесли к носу нашатырь, дали в руки фонарь, операция продолжалась.
На следующее утро Евдокия спросила у знакомой медсестры:
– Скажи, Глушков жив?
– Нет, скончался, – ответила та.
Опять на студебекер, направление на Польшу. Госпиталь в этот раз оборудовали в лесу неподалеку от Остров-Мазовецкого, где потом покупали сало у поляков. А вот уже и Германия! В глубоких водах Одера Евдокии не раз приходится мыться вместо бани.
В Ольде победившие солдаты азартно расстреливали из автоматов немецкую посуду, выставленную для этого в ряд. Одна конфетница оказалась «нерасстрелянной», Евдокия взяла ее на память.
Спектр ее жизни
В Штеттине поляки выселяли немцев из домов. В основном это были старые немки с малолетними внуками. Выселяемые, понимая безвыходность своего положения, покорно собрались на площади. Евдокия запомнила пожилую немку в черном строгом платье с белым воротничком, и около нее двое детей. Подходившие машины увозили людей вглубь Германии. Наблюдать эту картину было тягостно.
В Берлине недалеко от Рейхстага бурлил разноголосый базар, продавцы – американцы, англичане, поляки, да все, кто участвовал в войне. Госпитальные ездили туда менять польское сало на гражданскую одежду. Евдокия выменяла тогда изящную брошь с розовыми камешками, которая до сих пор хранится у нее. В Вернойхене после объявленной победы она встретила своего дядю Михаила, и это было еще одно чудо мая 1945-го.
В Штеттине Евдокия познакомилась с будущим мужем – майором Василием Кульгавым, который отбил ее, очень симпатичную и молодую, у польского офицера Стаха. Они расписались, но фамилию мужа Евдокия не взяла. Потом узнала, что русский Василий, прекрасно владевший польским, был из тех, кто во время войны формировал польскую армию. До 1948-го они с мужем жили в Штеттине, сын родился в русском госпитале.
После того как мужу было разрешено вернуться в СССР, их семья оказалась в Ленинграде. Василий стал работать в Военно-воздушной инженерной академии, а позднее окончил Железнодорожный институт и получил направление в Ригу. Начиналась их жизнь в Латвии. После Риги было Гулбене, потом Резекне, где в 1953-м у Евдокии родилась дочь. В 1954 году семья поселилась в Даугавпилсе.
Евдокия Васильевна Хорева прожила непростую, но насыщенную событиями жизнь, и, конечно, в одной статье всего не опишешь. Сегодня эта сильная духом женщина, похоронив мужа, осталась одна, взрослые дети и внуки разъехались кто куда.
В ее скромной квартире все напоминает о веке XX – радиола «Ригонда», трехрожковый торшер советского образца, немецкая швейная машина Kohler, на которой давно не строчат обновок, и телевизор «Спектр». Спектр жизни, спектр человеческой души, спектр красок ее неповторимого времени…
 |