Она родилась в семье талантливого врача-хирурга, (впоследствии, до 1929 года, Григорий Моисеевич Герштейн работал главным врачом московской больницы имени Семашко, был профессором-консультантом Кремлевской больницы), училась в Двинской гимназии, а значит – ходила по двинским улицам, тихим улицам своего провинциального детства. Но потом большая семья Герштейнов переехала в многолюдную, бурлящую Москву, поселившись в просторном и уютном особнячке при больнице. Но революция их значимо «уплотнила». Эмма в стремлении к знаниям поступила на факультет общественных наук Московского университета, диплом об окончании которого получила в 1924 году.
Невзирая на то что Э. Герштейн избежала репрессий, ей досталась полная лишений жизнь. Долгое время приходилось перебиваться случайными заработками, подрабатывая в редакциях газет и журналов, в Литературном музее.
С семьей Мандельштамов Герштейн познакомилась в санатории «Узкое» (1928). На ту пору ей 25 лет, Надежда – жена О. Мандельштама на четыре года старше. Дружба незаурядных людей оказалась со временем столь обоюдно крепкой, что вплоть до ареста Осипа Эмильевича жизни Эммы Герштейн и семьи Мандельштамов тесно переплетались.
Литературоведческой деятельностью уроженка Двинска занялась при поддержке крупного специалиста в этой области Б. Эйхенбаума. Сосредоточилась на творчестве М. Лермонтова. В 1938-м году выступила с интересным докладом в Пушкинском доме, и с этого момента начинается публикация ее литературоведческих произведений.
С середины 1940-х, после работы с рукописными фондами Литературного, Исторического музеев, библиотеки им. Ленина, Эмма Герштейн трудится в редакции непериодического научного издания «Литературное наследство». Плодом творческих поисков стали книги, продолжавшие лермонтовскую тему. Наиболее яркие: «Судьба Лермонтова» (1964), «Герой нашего времени М. Ю. Лермонтова» (1976).
Изумительная забота
Герштейн состояла в дружеских отношениях со многими деятелями русской литературы и культуры XX века. Анна Ахматова, Лев Гумилев, Марина Цветаева, Борис Пастернак, Николай Харджиев, Мария Петровых… Об этих известнейших личностях ей было что вспомнить в своих «Мемуарах», изданных в 1998 году, еще при ее жизни. Книга вызвала неподдельный читательский интерес, позволив без хрестоматийного глянца взглянуть на выдающихся деятелей русской культуры. При этом авторитет Герштейн не дает повода усомниться в написанном.
Поражает, с какой спокойной простотой Эмма Григорьевна прожила свою многотрудную жизнь. Продолжительное время у нее не было ни постоянной работы, ни способного прокормить надежного заработка, а то и крыши над головой. «К тому же, – как пишет лингвист и эссеист Ревекка Фрумкина, – она не могла похвастать отменным здоровьем и при этом многое сделала для других людей. И прежде всего для сына Анны Ахматовой Льва Гумилева. Больная или здоровая, по первому зову она шла пешком через весь город, ехала то в Воронеж, то в Ленинград, никогда не оставляла своих забот о ссыльном Леве, многолетние отношения с которым описаны в главе «Лишняя любовь». Именно Герштейн посылала Льву Николаевичу письма и посылки в лагерь, хотя для этого приходилось ездить на почту в пригороды – считалось, что так безопаснее...»
Об истинных чувствах к бывшей возлюбленной говорят тон и содержание писем самого Льва Гумилева: «14.IX.54. Спасибо, милая Эмма, за письмо. Очень приятный сюрприз. Продукты в посылках обаятельны и доходят вполне исправно. Из банок я пью чай, как из стакана. Благодарю Вас за Вашу милую заботливость обо мне, хотя удивлен, как Вам и маме не надоело мое вечное неблагополучие. Мне самому надоело настолько, что я перестал даже расстраиваться, а тем паче заботиться о себе. Живу одним днем, как мотылек, и стараюсь извлекать из созерцательной жизни приятные впечатления. Влюбился я в сочинения советского писателя М.М. Пришвина, которого прислали к нам в библиотеку. Удивительно он врачует душу. Я стал совсем старый, седобородый, скоро из меня посыплется песок, но зато я стал мудр и успокоен, как бронзовая статуэтка. Вам это смешно покажется: Вы привыкли видеть меня экспансивным. Еще раз благодарю Вас за письмо и за хлопоты. Целую Ваши ручки – Leon».
Эмма надеялась восстановить их прежние отношения, попыталась добиться разрешения на недельное свидание в лагере. Но ее ждало горькое разочарование: свидания если и давались, то исключительно близким родственникам, к которым Эмма никак не относилась.
И все же она доказала возлюбленному свою беззаветную преданность, совершив настоящий подвиг перед наукой. Герштейн сохранила книгу Гумилева о гуннах, которую автор хитроумно сумел переслать обычной почтовой посылкой, запрятав три десятка самодельных тетрадей среди якобы ставших ему ненужными книг. Одновременно Эмма получила от Гумилева следующие инструкции: «Книги, посланные мною, прошу Вас сохранить до моего возвращения, а "Древнюю Историю Серединной Азии" прошу при мамином участии перепечатать на машинке в 4 экземплярах и хранить как докторскую диссертацию. Для переделки ее для печати будут нужны некоторые незначительные дополнения, а для защиты этого достаточно. О получении посылки сообщите мне немедленно авиаписьмом, а о диссертации упомяните в одном из придаточных предложений.
На случай моей смерти, – писал историк-этнограф, которому мы обязаны термином "пассионарность" (пассионарность по Гумилеву – необоримое внутреннее стремление к деятельности, направленной на осуществление какой-либо цели, часто иллюзорной. Цель эта представляется пассионарной особи иногда ценнее собственной жизни, а тем более жизни и счастья современников и соплеменников – прим.), – завещаю передать оное сочинение в Академию Наук на предмет дополнения, редактирования и опубликования с присвоением мне докторской степени посмертно. В том виде, в каком она сейчас, "История" может быть показана проф. Конраду и при сокращении использована для "Всеобщей истории", что я разрешаю сделать, буде это удобно, но после перепечатки на машинке.
Милая, дорогая, неповторимая Эмма: то, что я Вам доверил, – лучшая часть меня; это как бы мой ребенок. Если будут отзывы, то пишите мне, как о рецензиях на диссертацию. Целую Вас нежно и благодарно. Я очень хорошо понимаю, чего Вам стоит такая изумительная забота о таком полусвине, как я. Поцелуйте маму. Leon».
Теперь все не так
Поразительные по проницательности строки были написаны Э.Герштейн московской осенью 1943 года: «Замечательные люди, обогнавшие на несколько десятилетий своих современников (великие русские писатели XIX века – прим.), описывали незамечательных обыкновенных людей. Жизнь этих последних была стабильна. Она имела форму. Обыкновенный средний человек имел характер, биографию. Писатель заглядывал в глубину его души и раскрывал в рядовой истории жизни необычайное внутреннее богатство. Читатель узнавал себя и был благодарен писателю.Он не замечал, что писатель дарил ему его самого, проведенного через фильтр изысканного тонкого искусства. А писал он о том, что подсмотрел среди чужих. Было нечто, что делало этих чужих родными – отечество, Россия. О ней и писали. Теперь все не так. Характера нет совсем. Есть рефлексы, вырабатывающиеся под давлением многотонной механизированной силы. Когда ритм этой огромной машины чем-нибудь перебивается – иногда робко, иногда с необыкновенной силой вырываются наружу чувства, вкусы, надежды, страсти. Оказывается, они одни и те же, что были 50 лет назад. Современным стилем в искусстве должен быть – быстрый внешний темп и совершенно неподвижное внутреннее состояние. Но страсти, но чувство личности они озаряют внезапно уже чужую, не принадлежащую тебе жизнь и исчезают под давлением непреодолимого».
В 43-м Эмма Григорьевна похоронит отца, из-за тяжелой болезни которого она не уехала в эвакуацию. «Льва Гумилева освободят из лагеря, он уйдет на фронт добровольцем, войну окончит в Германии, откуда напишет Э. Г., как самому близкому человеку, а потом надолго перестанет подавать о себе вести. Эмма Григорьевна, с волнением ожидавшая его возращения после приказа о демобилизации, узнает от третьих лиц, что Лева давно вернулся в Ленинград, живет там с матерью и сдал экзамены за университет», – пишет исследователь Р. Фрумкина.
О своей послевоенной жизни Герштейн скажет словами Пастернака: «Для меня наступило время десятилетий, "пустынных как зевок людоеда"».
Эмма Григорьевна Герштейн умерла в 2002-м, на 93-м году жизни, будучи в ясном уме и твердой памяти. Похоронена на Ваганьковском кладбище. «Все унеслось прозрачным дымом, истлело в глубине зеркал…»