Одна медсестра на 14 000 заключенных4

Когда в Карабасе (Казахстан) лагерное начальство обратилось к прибывшим заключенным с вопросом, есть ли среди них медработник, Людмила Александровна, которой на ту пору было уже под сорок, вышла из строя.

«Это было чудовищно…»

После трехнедельной тряски в теплушке ее направили медсестрой в мужскую зону. Одна медсестра на 14 тыс. заключенных. И один врач-литовец. Прошло три дня, и доктора вызвали на аварию – прорвало Джартасскую плотину. Надо сказать, что доктор тот был нрава веселого, приветливого: его привычный спокойный вид вселял надежду, что все еще будет хорошо. Но через неделю перед Людмилой предстал совсем другой человек – исхудавший, заросший щетиной, с впавшими глазами. Медсестра не знала, как к нему подступиться, чтобы расспросить о том, что же стряслось. Через некоторое время доктор сам заговорил об увиденном: «Это было чудовищно... Ты представляешь, десятки польских девушек, выброшенных прорвавшейся плотиной на отмель, и все лежат как одна, как зарезанные теляточки.

Я не мог пережить этого зрелища. Все студентки университета, шли себе домой с книжками, с портфельчиками, в модных костюмчиках, на каблучках, с локончиками. И вот их сажают в теплушки и везут на Карабас, а потом отправляют на укрепление плотины. (Речь, вероятно, идет о «Польской операции» НКВД 1935–1938 – прим. авт.) А что ее уже укреплять, когда она вся дрожала? Прорвавшаяся вода и унесла их вниз по течению, выбросив на отмель. Ни одна никуда не отбилась. И вот лежат они, как куколки, в этих своих модных костюмчиках, как ангелочки. Увидел – дурно стало. А ведь я мужчина и много уже повидал на своем веку». Людмила Александровна слушала потрясенная. Живо представила себе этих еще недавно жизнерадостных хохотушек-студенток, которые совсем не предполагали закончить свою жизнь в страшных водах бурлящей реки.

Через несколько лет в лагере она встретит отца Трифона, бывшего уставщика правого клироса Киево-Печерской Лавры. У него был великолепный голос. Когда во время работы отец Трифон пел молитвы, все умолкали и тихо слушали эту красоту, данную от природы обычному с виду человеку. И вот надо же такому случиться, что о. Трифон в ту злополучную ночь, о которой рассказывал доктор, был послан с бригадой рабочих на прорыв плотины. Ему приказали отгонять длинным шестом огромные размягчающиеся уже льдины, чтобы те окончательно не разбили насыпь. Попав шестом в очередную льдину, он не успел вытащить его обратно – льдина закружила и понесла священника за собой. Повисев недолго в воздухе, он рухнул в пенящийся водоворот реки.

Предчувствуя неминуемую гибель, о. Трифон запел молитву: «К Богородице прилежно ныне притецем, грешнии и смиреннии, и припадаю, в покаянии зовуще из глубины души. Потщися, Владычица, погибаю...» – взывал священник под аккомпанемент несущихся со всех сторон вод. Когда волной его стукнуло о берег, попытался ухватиться за что-нибудь, но под руки попадалась лишь предательски скользкая глина. Наконец, как он был – в валенках, ватных штанах и телогрейке – вода выбросила отца Трифона на отмель. Обнаружили бедолагу при свете фонарей; в бараке растерли спиртом и доложили о случившемся начальству. На учиненном потом допросе допытывались, правда ли, что в воде он пел?

И отец Трифон, встав посреди начальников, полным голосом пропел ту молитву. Слушали с открытыми ртами, и, не прерывая, дали допеть до конца. Вот таким уникальным образом священнику пришлось засвидетельствовать свою истинную веру. После этого случая к нему стали относиться как-то более снисходительно, что ли. В лагере начались разговоры, и отца Трифона недолго думая записали в стукачи. Однажды священник спросил у Людмилы, верит ли та, что он стукач? На что медсестра сказала: «Думаю, что общаясь с начальством, вы имеете единственное желание – пролить хоть немного света в их темные мозги». О. Трифон в порыве благодарности обнял медсестру со словами: «Ты одна понимаешь Трифона до конца». Да, так оно и было – он умел говорить со всеми, даже с самыми страшными преступниками. Но цель этих разговоров всегда сводилась к одному – повернуть их, сколько возможно, лицом к Тому, Кто владеет жизнью каждого в отдельности, – и преступника, и начальника, и святого...

Позднее, по словам Людмилы Александровны, отец Трифон пел в церкви у отца Севастьяна в Караганде.

«Моя первая молитва будет о вас»

Однажды Людмила Александровна в очередной раз записывала вновь прибывших. Вошли двое мужчин, одетых во что-то невообразимое. На головах – грязные одеяла, из одежды – рваные подштанники, на ногах – вместо обуви шпагатами (бумажными веревками) привязаны обрывки резиновых камер. Смотреть на людей в таком виде было и больно, и неприятно. Вдруг один из них представляется Сикорским.

– Не генерала ли Владислава Сикорского сынок? – спросила без особой надежды Людмила Александровна.

– Нет, я не сын его, я – его племянник.

– Что? Племянник? Полковник Сикорский? А второй с вами кто?

Оказалось, Романский, директор Львовского банка. На пересылке их раздели догола урки, а взамен дали то, чем можно хоть как-то прикрыть наготу.

Барак, куда поместили этих двоих, представлял собой несколько длинных землянок, крытых соломой. Уборная буквой П: над вырытой ямой – доска. Когда человек шел по малой нужде, был виден до пояса. Таковы условия жизни. Людмила Александровна обратилась к коменданту: «Посмотрите, в чем привели к нам этих людей. Они не могут так существовать. Это же люди – надо одеть их». Тот почесал затылок и через некоторое время припомнил, что на складе валяются  списанные штаны и рубашки. Сикорского с Романским приодели.

Докторшей в то время была москвичка Елена Ивановна. Хорошо знакомая уже с лагерными порядками Людмила Александровна попросила у нее возможной прибавки к рациону для прибывших доходяг.

Неподалеку в соседних землянках жили польки, к которым медсестра обратилась с просьбой понаблюдать за новенькими – они неважно себя чувствовали. И вот одна из них вскоре доносит, что «у Сикорского, похоже, понос – каждый час на яму бегает». Романский тоже подтвердил, что после невозможной лагерной пищи у Сикорского начался кровавый понос. Людмила Александровна поспешила к докторше:

– Елена Ивановна, мы не имеем права держать его на участке. Медикаментов же никаких нет, чтобы лечить. Та в свою очередь интересуется:

– А кто может подтвердить, что у этого Сикорского кровавый понос?

– Да те, кто рядом живут.

– Это еще проверить надо, – усмехается врач.

Людмила Александровна и не сомневалась, что без проверки не обойдется. Побежала в барак предупредить о скором визите докторши:

– Послушайте, – тихо обратилась к Сикорскому, – вы понимаете, здесь другая психология. Не стесняйтесь, пожалуйста, – снимайте при докторе штаны, иначе не поверит. А это для вас лишний шанс выжить.

– Что вы, я не могу при ней – она же женщина.

– А жить вы хотите? Если хотите, снимите.

Узнав, что Сикорский опять в уборной, докторша тут же поспешила за ним с бумажкой. Протянула:

– На, подтирайся!

Полковник стиснул зубы, использовал и вернул бумажку докторше. На бумаге кровь одна. Узнав об этом, Людмила Александровна сказала себе: «Ну, теперь-то я не отступлю». Пошла прямо к коменданту:

– Запрягайте вола немедленно. Если что – будете отвечать за его жизнь и за жизнь тех, кто может заразиться.

Комендант в ответ:

– На это необходимо распоряжение доктора.

Тут подходит Елена Ивановна:

–  Вы уже сказали о больном?

– Да, Елена Ивановна. Вы прекрасно понимаете, что это дизентерия.

Коменданту делать нечего – приказал запрячь вола. Сикорский укутался в грязное одеяло и, свернувшись калачиком на телеге, уехал.

Прошло месяца два после того случая, и Людмила Александровна с приступом малярии сама попала в Самарское отделение лагерной больницы (Самарское отделение Карагандинского исправительно-трудового лагеря НКВД). Как-то днем к ней подошла санитарка со словами:

– С вами просит повидаться какой-то военный.

– Да какие такие военные могут быть в лагере? Стрелок, что ль, какой-нибудь?

– Да нет. Приличный такой военный.

Тогда она вышла в больничный коридор и подошла к окну. За стеклом в английском френче, в прекрасных сапогах и с пробором через всю голову стоял полковник Сикорский.

– Откуда вы свалились? – спросила.

– Прямо с Луны, с вами вот пришел попрощаться.

– Где вы взяли эту одежду?

– Прислали англичане. 12 августа мы по польской амнистии (1941) освобождены. Едем через Иран воевать в Польшу (3 декабря 1941 года в результате переговоров главы Польских вооруженных сил Владислава Сикорского c Иосифом Сталиным была достигнута договоренность о создании семи польских дивизий в СССР и о возможности вывода в Иран поляков, не задействованных в этих соединениях, – прим.).

– Это какой-то бред, – произносит Людмила Александровна.

– Да нет, не бред – так и есть.

– Так вы действительно направляетесь в Варшаву?

– Да. И моя первая молитва будет в костеле о вас. Вы, Людмила Александровна, спасли мне жизнь. Ведь в больнице меня тогда еле-еле выходили.

Продолжение следует…